Почему опыт России заставляет меня иначе смотреть на американскую политику, технологических миллиардеров и международную журналистику.
В последние дни американские и международные медиа с заметным интересом подсчитывают, сколько денег потерял Илон Маск на промежуточных выборах в США 3 ноября 2026 года.
Reuters в публикации от 5 ноября сообщает, что Маск потратил почти полмиллиарда долларов на поддержку республиканцев, но большинство поддержанных им кандидатов потерпели поражение.
Forbes 4 ноября опубликовал материал с весьма красноречивым названием — «Elon’s ROI: $458 Million Didn’t Buy Much In The Midterms». Журналисты подсчитали, что Маск поддержал кандидатов в 106 избирательных гонках в Сенат и Палату представителей. На момент подготовки публикации победили лишь 19 из них, 47 проиграли, а результаты остальных ещё не были окончательно установлены.
Financial Times 5 ноября пошла дальше, опубликовав статью о более чем 600 миллионах долларов, потраченных технологическими миллиардерами на поддержку республиканцев. Её заголовок — «The money didn’t work» — фактически предлагает готовый вывод: деньги не сработали.
Но действительно ли это так? Я вовсе не собираюсь защищать Илона Маска или утверждать, что он добился желаемых политических результатов. Меня занимает совсем другой вопрос.
Почему журналисты решили, что эти расходы вообще следует оценивать как инвестиции, доходность которых определяется результатами выборов?
Почему мы автоматически предполагаем, что предприниматели, построившие одни из крупнейших компаний мира, направляют сотни миллионов долларов на политическую деятельность исключительно ради победы определённых кандидатов?
А что, если они платят совсем за другое?
Взгляд из России, которую я покинул 36 лет назад
Я уехал из России в 1990 году. С тех пор живу в Великобритании, но все эти годы продолжал внимательно наблюдать за политическими и экономическими изменениями в России. Этот опыт, возможно, заставляет меня воспринимать некоторые события в современной Америке иначе, чем их принято интерпретировать в западной прессе.
В начале 2000-х годов в России ещё продолжались экономические преобразования, начатые при Борисе Ельцине. Развивался частный бизнес, менялись правила работы компаний, формировались новые отношения предпринимателей с государственными институтами.
Часть крупных предпринимателей стремилась приблизиться к политической власти. Они финансировали партии, поддерживали государственные инициативы, участвовали в социальных и общественных проектах.
Далеко не всегда это было выражением политических убеждений. Для многих подобная деятельность была прагматичным способом выстраивания отношений с людьми, от решений которых зависели условия ведения бизнеса.
Но принципиально важно другое: в то время существовало огромное количество успешных компаний, которые вообще не участвовали в политике. Они работали, развивались, платили налоги и не считали необходимым финансировать политические партии или инициативы власти.
Политическое участие оставалось выбором, а не универсальным условием работы. Постепенно ситуация менялась.
Особенно заметным этот процесс стал после 2011 года, когда в отношениях крупного бизнеса и государства всё большее значение приобретали различные формы участия в государственных и социальных программах.
Понятие «социально ответственный бизнес» стало звучать всё чаще. Само по себе оно совершенно нормально. Компания вправе финансировать образование, здравоохранение, культуру, спорт, благоустройство городов и множество других полезных инициатив.
Но существует принципиальная разница между добровольной социальной ответственностью и ситуацией, когда участие в подобных программах становится негласным ожиданием со стороны власти.
В определённый момент бизнес начинает воспринимать такие расходы уже не как благотворительность, не как инвестиции и даже не как способ получения политических преимуществ. Они становятся частью текущей стоимости ведения бизнеса.
Именно этот переход мне кажется особенно важным для понимания того, что сегодня происходит в США.
Инвестиции или стоимость ведения бизнеса?
Вернёмся к Илону Маску.
Ещё 23 октября Bloomberg сообщал, что расходы Маска на поддержку республиканцев в избирательном цикле превысили 445 миллионов долларов.
Но Маск далеко не единственный представитель американского технологического бизнеса, направляющий значительные средства на политические цели.
В мае Bloomberg опубликовал большое исследование — «The Billionaires Behind the Most Expensive Midterm Elections in History».
В нём фигурируют не только Маск, но и Джефф Ясс, Марк Андриссен, Бен Хоровиц, Грег и Анна Брокман, Пол Сингер, Мириам Адельсон и другие крупнейшие американские доноры. Разумеется, не все они финансируют одну партию и не все относятся к технологическому сектору.
Forbes отдельно исследовал политические расходы миллиардеров из индустрии искусственного интеллекта, включая Грега Брокмана, Дарио Амодеи, Марка Андриссена и Бена Хоровица. Некоторые из них поддерживали кандидатов обеих партий, а их политические результаты существенно различались.
Но за всеми этими цифрами остаётся вопрос, которому, на мой взгляд, уделяется недостаточно внимания. Что именно покупают миллиардеры, финансируя политическую деятельность?
Победу конкретного кандидата? Благоприятное законодательство? Доступ к администрации? Возможность быть услышанными при обсуждении регулирования искусственного интеллекта, энергетики, космической отрасли или криптовалют?
Или просто уверенность в том, что их компании смогут продолжать работать в существующей политической среде?
Это разные цели. И измерять их эффективность одинаковым способом невозможно.
Конечно, существуют вполне реальные идеологические мотивы. Некоторые предприниматели искренне разделяют взгляды республиканцев. Другие финансируют обе партии, стремясь обеспечить представительство своих интересов независимо от исхода выборов. Я не знаю, чем именно руководствуется каждый из них.
Но российский опыт заставляет меня рассматривать ещё одну гипотезу: политические расходы крупного бизнеса могут постепенно превращаться из добровольных инвестиций в политическое влияние в своего рода плату за возможность нормально вести бизнес при действующей власти.
И если это так, то поражение поддержанных кандидатов ещё ничего не говорит об эффективности этих расходов.
Мы же не объявляем расходы компании на аренду офиса, юридическое сопровождение или соблюдение регуляторных требований неудачными инвестициями только потому, что они не принесли самостоятельной прибыли. Мы понимаем, что это расходы на обеспечение деятельности. Возможно, часть политических расходов следует анализировать аналогичным образом.
Почему государству нужны частные деньги?
В этой связи мне представляется показательным другой пример – строительство нового бального зала Белого дома. Администрация Дональда Трампа неоднократно подчёркивала, что проект финансируется частными пожертвованиями, а не средствами американских налогоплательщиков.
На первый взгляд это должно вызывать исключительно положительную реакцию. Государственный бюджет экономит деньги, а состоятельные предприниматели добровольно финансируют общественный проект.
Но я бы задал совершенно другой вопрос. Почему государственный объект, связанный с официальной резиденцией президента США, вообще должен зависеть от частного финансирования?
И почему мы воспринимаем такое финансирование как безусловное благо, не задавая вопросов об отношениях между донорами и государством?
Среди крупных доноров фигурируют Apple, Nvidia, представители Palantir, Microsoft, предприниматели из финансового и технологического секторов и другие компании и частные лица. Журналисты обращают внимание на то, что некоторые доноры одновременно имеют существенные интересы в вопросах государственного регулирования, контрактов и административных решений.
Само по себе это не доказывает никакого нарушения закона. Не доказывает и того, что пожертвования были вынужденными или предоставлялись в обмен на конкретные решения. Но разве отсутствие доказанного нарушения снимает все остальные вопросы?
В России я наблюдал, как государство, собирая налоги, одновременно всё активнее привлекало бизнес к финансированию задач, которые традиционно относятся к сфере государственной ответственности.
Возникала странная ситуация. С одной стороны, бизнес платил налоги, из которых должно финансироваться выполнение государственных функций. С другой — от него ожидали дополнительных расходов на различные инициативы, одобряемые властью. Причём эффективность использования этих дополнительных средств не всегда была столь же прозрачной, как бюджетные процедуры.
Я не утверждаю, что в США происходит то же самое. Но сама логика, при которой частное финансирование государственных инициатив представляется особым достижением администрации, заслуживает гораздо более внимательного анализа.
Ведь принципиальный вопрос заключается не в том, сколько денег государство сэкономило.
Вопрос в том, какие отношения возникают между властью и теми, кто её дополнительно финансирует.
Мораль и право – не одно и то же
Здесь я хотел бы обратиться к теме, которая, на мой взгляд, постепенно теряется в современной политической дискуссии.
Речь идет о различии между законностью и моральной допустимостью.
За десятилетия жизни в Великобритании я привык к представлению о том, что политическая ответственность не обязательно начинается с судебного решения. В британской и некоторых других европейских политических традициях министр или высокопоставленный чиновник может столкнуться с требованием отставки не только вследствие доказанного нарушения закона, но и потому, что его поведение оказалось несовместимым с этическими требованиями к государственной должности.
Разумеется, эта система далеко не всегда работает последовательно. Европейская политика знает множество примеров, когда политики сохраняли должности, несмотря на серьёзные моральные претензии. Тем не менее принцип остаётся важным: политическая ответственность шире уголовной или гражданско-правовой.
В России я наблюдал постепенное изменение общественной дискуссии, когда на вопросы о допустимости поведения власти всё чаще следовал ответ: докажите нарушение закона, обращайтесь в суд. Но мораль не определяется исключительно судебными решениями.
Мораль – это представления общества о допустимом и недопустимом поведении, которые не всегда и не полностью закреплены в законодательстве. Можно действовать в пределах закона и при этом нарушать общественные представления о справедливости, ответственности или достоинстве государственной должности.
Именно поэтому меня беспокоит тенденция оценивать политические действия исключительно с юридической точки зрения. Если пожертвование законно, означает ли это, что любые отношения между донором и властью морально приемлемы?
Если решение администрации формально соответствует её полномочиям, означает ли это, что общество не должно обсуждать его справедливость? Если политический лидер не признан судом виновным, означает ли это, что к его поведению вообще не может быть моральных претензий?
Мне кажется, что подмена моральной оценки исключительно юридической создаёт серьёзную проблему для общества.
Особенно если люди постепенно привыкают к мысли, что всё, что не запрещено законом или не признано незаконным судом, автоматически является допустимым для политического руководства. И здесь я вновь вижу определённое сходство ситации в США с процессами, которые наблюдал в России. Я никоим образом не рассматриваю тождество политических систем, а сходство отдельных механизмов изменения общественных ожиданий.
Когда журналисты продолжают верить словам
Но главная причина, по которой я решил написать эту статью, связана даже не с политическими пожертвованиями.
Меня всё больше занимает то, как международные медиа анализируют происходящее.
Президент делает заявление. Журналисты анализируют его содержание. Эксперты объясняют последствия. Инвесторы строят прогнозы. Затем новое заявление сравнивается с предыдущим, и начинается очередной цикл комментариев.
В основе этой привычной модели лежит предположение, что заявления политического руководителя отражают его намерения, а последующие действия можно объяснить через сформулированную им программу.
Но что, если это предположение перестаёт работать?
Политический лидер может продолжать говорить о демократии, свободном рынке, национальных интересах и ответственности, одновременно действуя по правилам, существенно отличающимся от тех, которые принято связывать с этими понятиями.
Журналисты могут совершенно точно цитировать заявления, подробно описывать решения и располагать всей необходимой информацией. Но правильное изложение фактов ещё не гарантирует правильной интерпретации.
Я хорошо помню, как в России менялись реальные правила взаимодействия государства и бизнеса, тогда как официальная риторика продолжала использовать привычные понятия рыночной экономики, частной собственности и предпринимательской свободы.
Чтобы понять происходящее, требовалось смотреть не столько на слова, сколько на действия.
Не следует ли сегодня международным медиа гораздо внимательнее исследовать реальные механизмы принятия решений в США, вместо того чтобы искать последовательную логику исключительно в заявлениях администрации?
Финансовые рынки и экономика ожиданий
Обратите внимание на язык современной финансовой журналистики. Компания публикует отчётность. Выручка выросла, прибыль увеличилась, бизнес развивается. Но акции падают, потому что результаты оказались ниже ожиданий аналитиков.
Или наоборот: компания сообщает о снижении прибыли, но её акции растут, потому что рынок ожидал ещё худшего.
Конечно, финансовые рынки всегда оценивали не только текущие результаты компаний, но и будущие перспективы. Цена акции отражает ожидания будущих денежных потоков, рисков и стоимости капитала.
Но меня интересует другой вопрос.
Откуда берутся сами ожидания?
Кто их формирует? На основании каких предположений? Насколько они отражают реальные экономические процессы, а насколько — информационную повестку?
Финансовые аналитики, инвестиционные банки, управляющие активами и сами компании участвуют в формировании рыночного консенсуса. Но медиа играют в этом процессе важную роль, распространяя прогнозы, интерпретируя события и определяя, какие объяснения становятся доминирующими.
Затем эти ожидания становятся точкой отсчёта для оценки реальных результатов. Журналисты объясняют движение акций тем, оправдались они или нет, хотя сами ожидания тоже являются результатом анализа и интерпретации.
Возникает замкнутый круг: медиа участвуют в формировании представлений о будущем, рынки реагируют на новую информацию относительно этих представлений, а медиа затем объясняют реакцию рынков через собственную систему ожиданий.
Проблема не в самом существовании такого механизма. Проблема возникает, когда первоначальные предположения оказываются неверными.
Весной 2025 года, вскоре после возвращения Дональда Трампа в Белый дом, американский фондовый рынок пережил серьёзное падение на фоне тарифной политики и растущей неопределённости. Индекс S&P 500 в начале апреля опускался более чем на 21% относительно февральского максимума в ходе внутридневных торгов.
Меня тогда удивляло не столько само падение, сколько стремление участников рынка найти последовательную экономическую логику в заявлениях администрации, исходя из привычных представлений о торговой политике и рациональности решений.
Но политические заявления могут быть не только описанием будущей политики. Они могут служить инструментом переговоров, формирования ожиданий и изменения условий взаимодействия с бизнесом.
И если это так, то для понимания происходящего недостаточно внимательно слушать политических лидеров. Необходимо исследовать, как их слова соотносятся с реальными действиями и результатами.
Неужели мы неправильно понимаем собственный мир?
Я не считаю, что Америка превратилась в Россию. Между двумя странами существуют фундаментальные различия в политических институтах, устройстве экономики, судебной системе и возможностях публичного несогласия.
Но российский опыт научил меня обращать внимание на изменение неформальных правил отношений государства и бизнеса. Эти изменения не обязательно сопровождаются новыми законами или отказом от привычной политической риторики.
Иногда меняется не язык, а смысл происходящего. Именно поэтому я не спешил бы объявлять политические расходы Илона Маска неудачными инвестициями.
Возможно, Маск действительно ошибся, поддержав республиканцев. Но его расходы могли одновременно преследовать другие цели, включая поддержание отношений с действующей властью и создание благоприятных условий для компаний, работающих в отраслях, где государство играет исключительно важную роль.
Без понимания этих целей невозможно оценить действительную эффективность расходов.
То же относится и к анализу политических решений, финансовых рынков и общественной ответственности.
Если мы принимаем заявления политиков за точное описание их намерений, ожидания рынка — за объективное отражение будущего, а формальную законность — за достаточное моральное оправдание, мы рискуем неверно интерпретировать даже хорошо известные факты.
Международной журналистике необходимо не только проверять информацию, но и постоянно пересматривать предположения, на которых строится её анализ.
Потому что самый серьёзный аналитический просчёт – не ошибиться в прогнозе, а продолжать пользоваться привычной моделью объяснения мира, не замечая, что реальные правила уже изменились.
И тогда вопрос заключается не в том, проиграл ли Илон Маск.
Вопрос в том, насколько хорошо мы вообще понимаем мир, в котором живём.
Буду рад узнать Ваше мнение о поднятых в моей статье темах. Если Вы хотели бы поделиться своими наблюдениями, задать вопрос или передать мне сообщение, пожалуйста, воспользуйтесь формой обратной связи ниже. Я ценю возможность содержательного диалога и с интересом ознакомлюсь с Вашей точкой зрения.
